«Черный зек» 
и его зеленые человечки 

       «Зверски убит злодеем Забегаевым» 
                                           Надпись на памятнике



Недалеко от Спас-Клепиков, сразу за спуском дороги в сторону Рязани, недоезжая полкилометра до деревни Полушкино, на небольшом песчаном взгорке средь торфяных болот и тонких почерневших берез, расползлось от времени и безвременья старое деревенское кладбище, словно плешь на коротко стриженой голове. Настолько старое кладбище по местным представлениям жителей, которые живут днем сегодняшним, что на одной из могил к деревянному и гнилому кресту приделано вместо памятника разбитое колесо от телеги. Местные жители говорят, что это могила кузнеца, чуть ли не петровских времен, наверняка по рязанской традиции сильно преувеличивая. На иной могиле совсем ничего нет, кроме черного провала грунтовой ямы, гоняя деревенскую детвору, сторож кладбища кричит, что будут бегать, тогда точно упадут в эти черные ямы, а там их черти с вилами ждут. Где-то к деревянным крестам привязаны обычные веники или метлы, которыми до сих пор подметают на Руси, где дома, а где и на улице. Спросишь, бывало, что это, а тебе спокойно ответят, что это могилы деревенских ведьм так помечены местными монахами. Там черти, тут ведьмы, вот тебе и полная красота детских страшилок. Да еще какие-то местные монахи.
На таком кладбище стоит могильная плита с надписью: «Зверски убит злодеем Забегаевым».
Первое, что приходит в голову посетителю кладбища, прочтя эту надпись, так это щекочущее желание получить объяснение и объяснение серьезное, поскольку на шутку это здесь, на кладбище, совсем не похоже, хотя люди взрослые слегка морщились, но ничему уже не удивлялись, приговаривая: «Ах, это молодежь пошла, и здесь покоя не найдешь!».
Кладбищенский сторож с явным удовольствием и с деланным прищуром глаз принимает деньги на бутылку водки. Рука этого кладбищенского фокусника хватает бумажную купюру и исчезает в рабочей робе, при этом он успевает рассказывать кто, где похоронен, причитая о старых временах.
- В те времена все было по-другому. Тогда, в шестидесятые, людей любили и жалели. Да, гноили этих самых людей по тюрьмам, но это ж было от истинной любви, - сторож кладбища скорее был похож на Мефистофеля из «Фауста» Гете, только сильно старый и седой при скисшем и испитом алкоголем лице, - так вот, два мужика  пили горькую, бранились на полную катушку, пели песни и предавались по-пьяни всяким шалостям. По ходу одной такой пьянки сильно поругались, затем подрались.
В результате судмедэксперт констатировал насильственную смерть одного из них. Выжившего в этой бытовой драке звали Забегаев Николай Васильевич. Родственники убитого добротно указали причину смерти на небольшой могильной плите из мраморной крошки.
Вскоре после того, как памятник был установлен, родственники  Забегаева разбили могильную плиту.
- Вандалы!- сторож презрительно тянул последнюю фразу, - памятник – это наша история. Правда сразу же появилась новая. Тогда родственники Забегаева или собутыльники, а возможно просто добрые люди, совсем вырыли эту небольшую могильную плиту  из кладбищенской земли  и где-то спрятали, - старик театрально сделал паузу, наблюдая за реакцией слушающих.
- Это кто над кем издевался еще вопрос! – он продолжал, не дождавшись бурной реакции, - третий памятник родне Забегаева был не по зубам. Это оказалась тяжеленная бетонная плита, тяжелее трудно придумать. Надпись о Забегаеве была выполнена обычной черной краской. Конечно, вначале стали появляться пошлые надписи рядом, вплоть до матерных слов. И это здесь, на кладбище! Кому эти слова в будни читать, только мне. На этом кладбище впору было дошкольную подготовку проводить, вся местная детвора на кладбище училась через меня буквам и цифрам, фамилии усопших, дата рождения, смерти.  Порой самому страшно становилось, как представлю, что покойнички из могил повылезут и будут ко мне приставать, дескать, выпей с нами, да расскажи про Забегаева. Не люблю я эти дела ночью.
- А что покойнички еще могут просить рассказать про Забегаева, что за чушь. Дед, ты  перевираешь. Был бы он интересен живым, тогда пускай лезут, а так? – неудомевали посетители.
- А не скажи, не так все просто! Он и вправду больше интересен живым. С Забегаевым связана еще одна странная история. В местной тюрьме Забегаев стал легендой, его еще на отсидке в тюрьме назвали «черным зеком» и очень уважали.
- Господи, что только не придумают, - тут уж посетитель устраивался поудобней и внимательно всматривался в сторожа.
- Забегаев, как и положено, сразу после той драки и убийства своего собутыльника был арестован. Кроме этого убийства его обвиняли еще в двух убийствах, которые не были до того самого момента раскрыты. Забегаев отказал операм брать на себя эти убийства. Милиция была недовольна таким вольнодумством убийцы. Все просто: убил одного, значит, мог убить и другого. Забегаеву досталось тогда. Его все равно   обвинили в трех убийствах, двух из которых он не совершал. Милиция, прокурор не сомневались, что сядет в тюрьму Забегаев за все, что они ему напишут. Каково же было удивление всех, когда при оглашении приговора по двум сомнительным убийствам его оправдали. У прокурора чуть ли не сердечный приступ был. А за убийство собутыльника ему дали шесть лет колонии. Срок отбывал он здесь, недалеко, в соседнем районе.
На зоне старый зек-пересидок спросил его, как ему удалось оправдаться по двум убийствам, хоть он их и не совершал, но многие сидели на зоне за многое такое чего не совершали, но их-то  никто не оправдывал.
И был ответ Забегаева.
- Пропойца я, но в душе православный, да и какая разница кто по вере. В родне моей разные люди были, многое потерпели от властей и от других гадов и не было у них веры в правосудие, в справедливость человеческую, а была только вера в Бога и в справедливость и радость от него. В один прекрасный момент, когда я сидел в следственном изоляторе, снизошло на меня какое-то озарение, до сих пор не понимаю, что это такое было, но многое мне стало яснее.  И вот понял я, что защитит меня молитва - заговор, сказанная  человеческим языком, но услышанная Богом. Став лицом на запад, на восходе Луны в полнолуние и произнеся:
«На море-океяне, на острове Буяне, есть Сапун-гора, на ней сон-трава. На траве той стоит дуб честной, стоит дуб зеленый, под ним бык печеный, в нем нож точеный.
Стану я не спросясь, пойду не оборотясь, из хором не дверьми, со двора не воротами, выйду не во чистое поле, а в лес дремучий, чащу буреломную, к омуту гниющему.
Загляну в тот омут: сидит в омуте черт с чертицей, мучат и язвят гадов ползучих, ужей щипучих и волос-волосатик.
Закляну черта с чертицей: ах ты, черт с чертицей, дайте быстрей мне гадов ползущих, ужа щипущего и волос–волосатик. Сяду я на гадов щипучих, ужом щипущим погонюся, волос-волосатик в суму положу и ухожу. А сам я дюж. Поеду к судьям на двор скорей. У судей полон двор свиней. У меня медвежий рот, волчьи губы и острые зубы. Я тех свиней переем. Разбегутся судьи, а те лишь усидят, что имя мое едят (здесь надо свое имя произвести).
Достану я волос-волосатик из сумы, свистну и зыкну громким голосом: «Ах ты, волос-волосатик, как черт тебя с чертицей жали  и мяли, так жми и губи ты, волос-волосатик, на них пущаю и заклинаю, словом крепким- накрепким  наставляю: покорись моему приказу: не ходи ты, волос-волосатик, к острову Буяну, к Алтырю-камню, а сядь ты, волос-волосатик, судьям на больное место. И пока не испортишь моего приказу, крепкого-прекрепкого заговору-наказу, не быть тебе на воле.
Выйди, волос, в колос, начни судьям суставы ломати, жилы прожигати, кости просверляти, животы иссушати. Возьми с собой 12 лихоманок злых, сестер преисподних: Сухею, Желтею, Знобею, Пухлею, Дряхлею, Дремлею, Водянею, Кликею, Чертенею, Слепею, Костоломею и Камуху. Наведи их на судей нечестных».
И как не движно святое Океан-Море, как вечен Буян-остров, как бел и горюч Алтарь-камень, как верен за ним дуб буланый, как крепки его корени харалужные, сучья стальные, листы каленные, так и будь мой заговор. Того дуба буланого ветром не согнет, вихорем не сломит, бурею не выкорчует. Так и моего слова никто не превозможет. Чур!» 
И было тихо. Никто из зеков звука не проронил. Так и появился на этой зоне «черный» зек.
Главное, братаны мои, - продолжал Забегаев, - заговор этот или молитва действует, и действие это не зависит от того, верит ли тот, на кого он направлен или нет. Главное – вера того, кто его произносит, вера есть в каждом из нас. И полетит этот астральный заговоренный вихрь делать свое дело.   Тут не важно, верил ли в падающий кирпич тот, на чью голову он свалился.
- Ну, ты замутил. Про веру в кирпич мне понравилось, - сказал старый зек и тихо ушел. А через несколько дней поздно вечером старый зек-пересидок подошел и спросил его: « Где здесь у нас запад и все такое?». И ответил, и показал ему Забегаев.
Через короткое время весь люд тюремный под диктовку Забегаева переписывал этот заговор. Зоновские опера даже стали подозревать, что у них внутри зоны секта появилась какая-то, но, узнав в чем дело, не лезли, а некоторые молитву эту себе переписали, мало ли пригодится другому поколению зеков, все ж спокойнее.
Заговор тот помогал, многих по суду условно-досрочно освобождали, а несколько дождались пересмотра своих правоблудных дел, иные неистово читали ее вслух в каждое полнолуние и успокаивали тем себя.
Второй раз пришел к нему старый зек и спросил, почему ему молитва-заговор не приносит удачу.
- А ты к кому обращаешься, когда молишься?  Что ты просишь, какая твоя цель?
- Я обращаюсь к нему, толком не знаю даже к кому, но как всегда к некоему почтенному старику с белой бородой. А прошу я его сделать так, чтобы враги мои были наказаны и я оказался на свободе, - старый зек не шутил, говорил он тихо, каждым своим словом  убеждая всех и всяк, что, как натянутая струна, готов уже на все и боль его сильна, так сильна, что он не видит никакого выхода.
- Думаю, ты не прав, - в ответ на эти слова старого зек передернуло, - нет смысла требовать Бога подчиниться нашей воле, нет, Он должен помочь нам принять его волю через смирение, но молитвой мы должны донести до него нашу, твою и мою боль. Это своеобразный обмен. Поэтому молитву эту надо произносить вслух, чтобы каждое слово твое долетало и приобретало силу. Слово твое станет чистой энергией, а энергия никуда и никогда не исчезает. Вложи в молитву все силы своей душонки, иначе все это напрасно. Иди и не прячься по углам, читая заговор про себя, либо не подходи ко мне, - твердо ответил Забегаев.
- А тебе не страшно говорить это мне, - старый зек пристально смотрел на него серо-стальными глазами.
- Я мало, что помню из святого писания, но это запомнил: «Жатвы много, а делателей мало». Ты можешь сунуть мне шило в бок, только я говорил тебе не об этом.
- А если у меня не получается молиться, да и не молитва это вовсе, а проклятие языческое, так ты говоришь еще, что и просить нельзя.
- Ты много у кого, чего-либо просил?
- Да уж извини, воспитание не то, рожей, да кожей не вышел, просить не доводилось, давали только силой, - старый зек медленно давил, как авторитет зоновский – изнутри и внутрь, - Ты ответь, моя молитва или, как там – заговор, бесполезна? 
- Не торопись! Если у тебя и не получается, то это уже молитва, это уже твое обращение к Богу. Твоя молитва сродни побегу из зоны или мостом на свободу, твоя духовная битва,  - старый зек  встал и ушел, оставив Забегаева.
- Духовную битву свою я закончил, когда чалился на пересылке в Сосьве, это на Урале. Там я лежал на ледяном полу, соседняя комната была туалетом, сквозь цемент сочилась моча, желтая, вонючая, желеобразная и пузырчатая. Газы стояли такие, что  редко кто выдерживал. Я выжил, но с тех пор эта пузырчатая жижа видится мне везде. Я себе именно так и представляю ад.
Когда, через полтора года, старый зек освобождался, то сказал он своим братанам по тюрьме перед выходом: «Верьте ему».
Забегаеву он сказал несколько слов: «Я не верю, но молился, как ты сказал».
- С твоими представлениями об аде я не согласен, - хотел продолжить разговор Забегаев.
- Все равно.
У него была неизлечимая болезнь и его отправили умирать, но умирать на свободу. Там, за решеткой, многие отдадут чужую жизнь за эту сказку, а там - это сказка.   
И стали уважать Забегаева как свои, так и чужие. Никогда не трогали его, но молитву-заговор читали в полнолуние. Так и стали называть его «черным» зеком.
Только один короткий разговор утаил старый зек от собратьев своих.
- Ты когда-нибудь детей хотел? – спросил старый зек.
- Я раньше об этом не думал.
- Много покуролесил я по белу свету и очень хочу, чтобы у меня оказались дети. Не спрашивай, я не знаю, есть ли они у меня. Пощады к себе от женщин не жду. Мне, что здесь, что на свободе легче будет умирать. Понимаешь ты меня.
- В словах твоих скрыт тайный смысл самого материнства, отцовства. Получив известие о рождении ребенка, ты при жизни, кажется, попадаешь в рай, тут на земле, ты словно пересек свою границу смерти, шагнув в будущее. Никакие писатели-фантасты не придумают тебе более сильного бога и сильную веру. Чем взрослее человек, тем больше он мечтает, чтобы его, как сироту, усыновили. Если ты хочешь иметь детей, значит, веришь в будущее. Такому можно только завидовать.
- На свободе я мечтаю приблизить свое будущее.
- Возможно у тебя все впереди.
А самому Забегаеву старый зек сказал при выходе: «Иду смотреть на будущее!»  И столько тайны было в этой фразе, что Забегаев порой стал чаще смотреть на звезды и улыбаться.

-Вот такая история связана у нас  еще с Забегаевым, - закончил сторож кладбища.
- Тебе бы сказки, дед, рассказывать, да книжки писать, какие – нибудь там тюремные небылицы, я аж заслушался, - посетитель был явно удивлен такой встречей на кладбище с таким человеком, - а что там дальше с Забегаевым произошло. Жив он сейчас, как поживает?
- Я отвечу тебе, - старик смахнул со скамейки листву, сел на нее, - через пять лет Забегаев освободился условно-досрочно. Его никто не брал на работу. Что ж тут, человек только что откинулся из тюрьмы, кому такой нужен. Вот и устроился работать сторожем на кладбище. С тех пор могила убитого собутыльника всегда ухожена, как и сейчас. Ходят к нему люди, чьи близкие терпят от беспредела чиновников и просят продиктовать разные заговоры. Прямо так и говорят: «Пойдем к «черному» зеку на кладбище, авось и поможет». До сих пор Забегаев жив и ходит по этому кладбищу, и грехи свои искупает, и несет свой крест «черного» зека, да ждет своего кирпича на голову.
-   Дед, а твоя фамилия как, - посетитель напрягся.
- Полноте, вы уже знаете ответ, - ответил сторож. Посетитель, был озадачен вопросом «путей господних» и собрался уходить, но обернулся.
- Дед, а это вся история про Забегаева?
- Нет! – ответил сторож, отрезая возможность продолжения разговора.
Кладбищенский сторож купил выпивку на деньги посетителей, сел около могильной плиты того самого убиенного, налил стакан, чокнулся с надписью на могильной плите: «Зверски убит злодеем Забегаевым», покряхтел, выпил, думая возможно, что убиенный  был бы не против выпивки тоже. Он часто спал летними ночами у этого памятника, рядом с собутыльником, хоть и не с другом, а все ж спокойнее.
Через несколько дней посетитель этот объявился снова.
- Дед, я еще раз захотел тебя увидеть и поговорить. Не хочу объяснять почему, но мне нравится с тобой разговаривать, - сторож осмотрел его – небольшого роста, на вид лет пятидесяти пяти, полноватый с испитым круглым лицом, напоминавшим плохо надутый желтенький воздушный шарик, на вид среднего достатка. Полное бритое лицо его, прятало неспокойные глазки, постоянно меняя выражение. Вглядываясь в  лицо, дед с трудом улавливал его выражение, плывущее по всему лысому черепу, изредка задерживаясь на каких-то мелких вздутостях.
- Зачем? Хотя, раз пришел, значит, и тяжесть свою принес.
- Да, дед, принес. Пришел спросить тебя, «черного» зека, ты можешь за всех простить.
- Нет, не могу, - сторож не шелохнулся.
- Скажи, в этом заговоре или в любом другом есть действительная сила? Мне нужен ответ, - и была боль на лице его.
- Ответа не будет. Я не могу. Это твой вопрос и только твой ответ.
- Ладно, дед, я пойду, но последнее, почему тебя назвали «черным» зеком?
Сторож долго смотрел на его больное лицо и не торопился с ответом.
- У человека только душа может быть черной. Нет, не душу назвали черной, а жизнь была черна и правда та не всем нравилась. Слово «зек» уже не может с чем-то белым или светлым, в голове только «черный», может по цвету тюремной робы.
- Это не ответ, - посетитель стал уходить.
- А ты не задал вопроса, - посетитель этого уже не слышал.
Ближе к ночи, когда сумерки окончательно сдавались в плен ночи, на кладбище, окруженном густым лесом, висела полная луна, освещая надгробные плиты и старые деревянные кресты,  сторож пришел к могильной плите с памяткой о Забегаеве и, обращаясь к надгробию, сказал вслух: «Ты, Забегаев, начинаешь меня самого пугать. Еще немного и я тебя сам выверну из земли. Да и я сегодня еще не пил».  Постояв с несколько минут, стал разводить небольшой костер. Когда огонь занялся, присел рядом.
- Кстати!
Сторож не повернулся на этот предупреждающий возглас, видно было, что его присутствие дневного посетителя нисколько не удивило. Казалось, кладбище вокруг как-то внезапно ожило, сбоку свистели дрозды, долбил кору сосны дятел. Теперь уже ночной посетитель удивленно поглядывал по сторонам, дивясь и не понимая чудной и страшной красоты русского леса и островку смерти посреди него. Небо мерещилось ему не черным, а сизо-синим с дьявольскими вкраплениями звезд.
- Тебе не одиноко? – спросил посетитель, усаживаясь рядом и вжимая голову в плечи.
- Я на кладбище давно и здесь никогда не бывает одиноко и никогда скучно, - дед плохо выделялся в свете костра.
- Мне нравится, - вглядываясь в огонь, сказал посетитель.
- Никто не свободен от красоты злой  игры огня, - не поворачивая головы ответил сторож.
- Я знаю, почему тебя назвали «черным» зеком. Я не мог уйти с кладбища, не сказав тебе все, что думаю. Так, что не удивляйся, -   посетитель говорил, не смотря на сторожа, взгляд его был обращен куда-то вверх, на небо, звезды, - ты точно знаешь, что оперуполномоченные, которые вышибали из тебя показания,  вскоре погибли друг за другом по самым глупым причинам. Пусть это их наказание! Но у одного вскоре погибла жена, у другого почти сразу погибли родители. Прокурор, между прочим, через полгода умер, сердце у него отказало.
Сторож сидел лицом к надгробию, не поворачиваясь.
- Я брат одного из тех самых оперов. Не бойся, я ничего не собираюсь делать. Может, было лучше, если ты  взял на себя эти убийства, больше  жизни на земле. Вот, ведь какая штука. Я верю в эти заговоры и молитвы. Видел, что они сделали, только заговор твой – это не божье слово, а дьявола, - посетитель замолчал.
На небе буйствовала полная Луна, и все же ее свет не пробивался сквозь густую зелень старых кладбищенских деревьев.
- Молчишь, сказать нечего. Небось, под старость о прощении грехов молишься. Не будет тебе прощения.
- Ты слишком возвышаешь меня, нет у меня такой силы, влиять на людей, - на это посетитель не ответил.
- Так ты говоришь сегодня не пил? Тут у меня с собой было, - посетитель достал початую бутылку водки, - Будешь со мной?
- Не отравишь?
- А даже если и отравлю!
- Все равно. Особого желания жить нет, так что пьем!
- Я уже отпил, пока не умер.
Сторож встал, взял бутылку, достал из кармана стакан, налил половину и выпил.
Посетитель встал, забрал бутылку водки и пошел по тропинке между могилами. Сторож хотел ему что-то сказать, но не смог.
-   В Царство Небесное я точно не попаду. Тебя, дед, отравил, да еще и соврал, что не буду этого делать.
Сторож этого уже не слышал. Но не умер, недомогал несколько дней, это было и только.
Через год, на родительский день, тот же самый посетитель с другими родственниками был на этом кладбище, больше не из интереса к праху своих предков, а из страха и любопытства.
Отстраненно глядя на плачущих по усопшим своим, увидел сторожа немного в стороне. «Этот дед будет моим наказанием, и он вечен», подумал про себя, но внутренне был тому рад.
- Я рад, что ты, дед, жив,  - посетитель сухо сказал, подойдя поближе, глядя мимо, и, не дождавшись ответа, пошел вдоль маленькой аллеи.
- И ты никогда не будешь прошен, - громко и тяжело бросил ему вслед сторож.
- Кого, дед, ты здесь теперь сторожишь?
- Никогда не задавай на кладбище такого вопроса, здесь я для тебя и таких как ты, - был ответ.
- Не понял, поясни, дед, а то заговорил как Хемингуэй, - недоуменно затараторил посетитель.
- Ну, значит, еще свидимся, а мне таки и пора, - сторож с лопатой в руках пошел прочь.
- Дед, куда пошел? Стой! Ах, ты «Прощай оружие», интеллигент кладбищенский.
- Спать я пошел, и ты иди, а завтра буду снова копать лопатой новое счастье кому-то на небесах.
 - Зачем так зло о своем счастье? – как ножом в спину своими глазками впивался посетитель.
- Нет, это не мое счастье. Свое я уже создал усилием своего воображения.
- Романтик! На кладбище! - присвистнул на такой ответ.
- Вот и местные черти с тобой согласятся, а с чего! Всего-то выдумал себя и муку свою, - сторож все более удалялся.
Посетитель не уехал после родительского дня, а  остался и пришел вечером к небольшому костру, разведенному сторожем. В ночи огонь небольшого костра загустел и стал совсем красным. Хотелось, но чертыхнуться он боялся, чувствовал одиночество, боясь поднять глаза от огня, словно за каждой веткой таятся чужие глаза. Медленно, на полусогнутых ногах, почти на четвереньках посетитель стал медленно, словно боясь привлечь чье-то внимание,  уходить с кладбища.
Сторож наблюдал за этими действиями, как врач – психиатр, отмечая, что пациент делает правильные выводы.
Посетитель заметил внутреннюю усмешку.
- Думаешь, что все понимаешь?
- Сомневаюсь, но там, наверху, что-то есть и отсюда, с кладбища, это хорошо видно.


***

В растворявшейся темноте, окутывавшей исчерна-синим цветом деревья, тополя и березы, посаженные чей-то доброй, а то и нет, волей, пробивался слабый огонек. На маленькой полянке, словно в чудной мистической комнатке, вокруг масляного светильника в центре сидели четверо, на первый взгляд убогих, мужика в поношенных одеждах и рваных обувках. Сверху полоски света от луны и бисер звезд. Всем уже под шестьдесят, может и больше. Они просто сидели и шептались. Среди них нисколько не выделялся дед.
- У каждого вида человеческого есть свои черти. Самые страшные – это которые приходят в лунные ночи, такую как эта. Я и сам не верил, пока не увидел. Они как пузыри, только внутри этого пузыря, словно слизь желтая, иногда бывает голубоватая. По стенкам такого пузыря возникает и течет лицо, - сторож почти склонился к земле, увлекая к уединению своих товарищей, - ты не хочешь его видеть, но куда ни кинь оно перед тобой, от него не избавиться.
- Ой! – вскликнул один.
- Тихо, ты, молчи! – прикрикнул на него другой.
- Да, комары ужас как надоели, скоро всю кровь выпьют, - цыкнул один из тех товарищей.
- Не комары это вовсе, а пехота дьявольская, разведчики темных сил, значит, скоро и основные силы подтянутся, - сухо в темноту молвил другой.
- Это точно они, - продолжал дед, - это черти моего и вашего одиночества. Настоящее одиночество, внушают они, начнется после смерти. Вот тут держитесь! Эти черти заставят смотреть в самого себя после смерти,  вспоминать и осуждать земную жизнь до мелочей, - сторож несколько мгновений молчал, собираясь с мыслями, - до таких мелочей, как запах собственного пота или грязного, немытого тела, как запах собственной рвоты. И так тысячи лет. Все это время ты в настоящем своем одиночестве будешь себя осуждать, свою никчемную жизнь, но на небеса попасть с таким грузом еще страшней. Особенно нравится лунным чертям приходить в обитель одиночества – в тюрьмы. Там раздолье для глумления, вроде народу полно, но каждый там одинок до последнего вздоха своего. Там я их и увидел. Пришли они посмотреть на «черного зека». Не понравился я им. Шептали, да перешептывали мне на ухо страх мук одиночества на небесах, а мне было весело. Ушли они, признав, напоследок, во мне сходство с ними.
- И умереть то спокойно не дадут! – снова пропищал один из убогих.
- А сейчас мне страшно. И так тысячи лет. Но кто их там считает? – не обращая внимания на писк, продолжил дед.
- Кого считает, тысячи лет? – не унимался писклявый.
- Нет, дурак, чертей! – громкий голос из темноты как удар кнута треснул в ночи, писклявый забился в истерике и упал, остальные разбежались в лес и, судя по треску веток и шуршанию ветра, бежали без оглядки.
Со стороны леса с краю маленькой полянки вышел кладбищенский посетитель, писклявый отдышался, привстал, вытер рукой пот на лбу и бессильно рухнул на траву.
- Мне так страшно и хорошо не было со времен пионерского лагеря, когда мы страшилки друг другу рассказывали, здорово! – говорил и все еще глубоко дышал, оглядывая посетителя, - я снова трезвый. Ну, ты и чертила!
- Есть немного,- одобрительно закивал посетитель, - самому понравилось.
- Так это ты тот пузырь, черт лунный?
- Может и я.
- Мне еще рано туда, - вцепился селедочными глазами писклявый.
- А ты веришь?
- Ну, так, на всякий случай спрашиваю. Но мне точно еще рано, - писклявый словно врастал в землю.
- Что, забыл запах блевотины? – убивал своим голосом в тишине ночи посетитель с внешностью лунного черта.
- Мне рано, я не готов!
- Ты, я смотрю одинок?
- Нет, нет, - пискля перешел на плач.
- Ладно, я сегодня не к тебе, - посетитель развернулся и ушел в темноту, думая про себя, что ему вообще-то домой пора.
- Иже еси, что-то там на небеси, - прокричал писклявый, - больше все равно не знаю ничего.
На следующий день писклявый умер, просто не проснулся утром.
- Душа у него хлипкая, мог бы с нами убежать. С чертями всегда так, каждый сам за себя, - кряхтел сторож, поминая писклю. 
- Да что ты все так, нехорошо, - один из вчерашних собутыльников неожиданно вступился, - он хоть во что-то верил, чего-то боялся. А мы?
- А мы уже и так на кладбище, - ответил сторож.

Эту страницу ещё никто не комментировал. Добавить комментарий.